Быстро взлетевший на верхние останкинские этажи, орлиным взором окидывал он страну и задачи, стоящие перед страной...

Модельки пошли выписывать эллипсы по проходу, и на одну Песоцкий сразу сделал стойку. Даже не он сделал эту стойку, а кто-то в нем — животный, полузабытый с пубертатного периода...

«Жиля зарезали прямо в аэропорту, среди бела дня. Большим ножом для разделки мяса. Он умирал двое суток в каком-то сраном лазарете, без обезболивающего, без ничего...»

Основной контур, нравоучительно говаривал Сёма, пододвигая юному Песоцкому варенье из апельсиновых корок (на них же он делал исключительной красоты водку). Сынок, главное — основной контур!

Счастливый день сиял ослепительным светом и скрипел снежком. Лёник не мог ничего делать — не мог заниматься, есть, дышать... Он наменял полкило двушек и ровно в одиннадцать крутил колесико у метро «Спортивная». Через пять минут они целовались у телефонной будки.

Куратор говорил, Песоцкий кивал головой и тоскливо разглядывал божий день за казенной портьерой...

Клоуны, бурчал Песоцкий, шлепая через двор к казенному «мерсу» с водилой. Назначили себя совестью нации и цацкаются с этой медалькой. Обгордились уже все. Но горько ему было, очень горько...

Песоцкий почувствовал холодное глиссандо по спине, представив, как «закроют вопрос» с ним самим. Но самое подлое: тот кряжистый его узнал, коротко зафиксировал взглядом — и кивнул, как своему.

— Кто вы? — спросил Песоцкий.
— Женщина, — ответила она. — Мы же договорились. Просто женщина.

Полоска берега, зарифмованная линией пальм, заворачивала вдаль, чуть покачивались лодки у каменной гряды, и впереди было еще много жизни